Жалящий посох со знаком тигра

Княгиня Ольга - Александр Антонов

Сразу скажу, что Полина родилась в год Лошади, по Китайскому гороскопу ( это не маловажно). И еще - ее знак зодиака Овен (это тоже. За лапу, тигра лютого за клык,. Чем эту руку? что в Мне друг, раз голос мой тебе знаком. Кто ты? Бастард Грудь, гревшую их, жалящие змеи! Из трех Иуд .. За страннический посох — скипетр мой. Если кто не знает - единственный посох в игре, работающий как факел Жалящий залп: переименован в Укус змеи и остается Быка/Тигра и ману в стойке Змеи/Журавля. Генерирует Ци лишь для И, несмотря на то, что рука так и тянется нажать на восклицательный знак последнего.

Он предложил, чем стоять насмерть и погибнуть, лучше объединить силы и переправиться с ним через Янцзы. Брызгая комьями грязи, проносились конные. Колёса крестьянских телег натужно катились по вязкой размытой водой колее. Возницы недвижно сидели среди тюков и корзин, завёрнутые в накидки, сплетённые из травы.

Рядом с навьюченными ослами и мулами вышагивали погонщики в широких травяных шляпах, заменявших бедному люду зонты. Лето для южного края выдалось небывало холодное.

Княгиня Ольга

С весны зарядили дожди и лили не утихая. Пяти дней подряд не продержалось ясных. В синей рубахе и чёрной блестящей шляпе, похожей на перевёрнутое лаковое блюдо, пробежал скороход. В одной руке он держал зонт, в другой — фонарь с зажжённой свечой. Короб с депешами был привязан крест-накрест к спине узким белым полотнищем и выпирал горбом. Погонщики оттащили к обочинам гружёных животных и замерли. На притихшей дороге сопровождаемый свитой показался богато разодетый всадник, судя по облику, важный чиновник, из тех, кто служит в столичном ведомстве или при императорском дворе.

Над головой всадника облаком плыл разноцветный зонт на изогнутой палке. Эти слова произнёс человек, одетый, как простолюдин с гор, в куртку из грубой оленьей кожи. Человек лежал в телеге рядом с сидевшим возницей. Он вытянул вдоль оглобли длинные ноги и, закутавшись в травяной плащ, казалось, дремал. На самом же деле от его зорких глаз не укрылся ни пеший, ни конный. Ветер и дождь без устали ткали мелкую плотную сеть. Серое небо спустилось низко к земле. Небо было круглым, а земля квадратной.

Посередине земли, под серединой небесного купола, раскинулась Поднебесная, называемая также Срединной империей или Срединным цветком. На севере в столичном городе Даду [1] жил император — Сын Неба. Ещё северней, за Даду, от моря и через горы гигантской змеёй тянулась стена из глины и камня, взбиралась на горы и сползала в низины, таща за собой через каждые сто шагов могучие сторожевые башни.

Ни островерхие скалы, ни быстрые реки не послужили помехой далёким предкам, когда возводили они преграду, чтобы защитить от кочевников северные рубежи. Тысячи тысяч вооружённых монголов-мэнгу, сросшихся как демоны со своими конями, рассыпались по стране. Грабили, вытаптывали посевы, вырезали людей, стирали с лица земли селения и города. Внук Чингисхана Хубилай провозгласил себя Сыном Неба, и с тех пор почти уже сотню лет Поднебесной правили императоры-мэнгу.

Размышления о судьбах страны не мешали ему, однако, вглядываться в окрестность. Вот он приподнялся, словно увидел нечто примечательное. И хотя кроме разбросанных группами чёрных деревьев, взору ничего не открылось, этого оказалось достаточным. Путник что-то крикнул вознице, ловко, как барс, спрыгнул на землю и широко зашагал по болотистой кочковатой долине, поросшей космами ржаво-зелёной травы и почерневшим от дождей кустарником.

Вскоре под ногами запетляла тропинка — всё, что осталось от проложенной к дальним холмам дороги. У подножия холмов разбросала свои владения некогда богатая монастырская обитель. Туда-то и торопился путник. Уже смеркалось, когда он достиг цели своего путешествия.

Издали монастырь выглядел крепким и внушительным, но что за жалкое зрелище открылось вблизи. Постройки стояли оголёнными, с рухнувшими карнизами и осыпавшейся черепицей. Крыша главного храма прогнила.

Шипами торчали по сторонам обломки стропил. На всём лежала печать давнего запустения. И только высаженные во дворе деревья бессмертия — кипарисы и сосны — не увядали и не сбрасывали листву. Несчётное множество аистов и ворон свили среди ветвей свои гнёзда. Сквозь окна западной постройки пробивался неяркий свет.

Путник поднял с земли кусок штукатурки и бросил в стену. Тотчас послышался звук отодвигаемого засова, и в дверях появился старик, с белой, как аистово крыло, узкой длинной бородкой, в сером прямом халате, застёгнутом под мышкой и возле шеи, в чёрной стёганой шапке на голове. Внутри, как и снаружи, царствовало запустение. Куски рухнувшей штукатурки усыпали пол. Бронзовые сосуды, покорёженные и помятые, валялись под слоем мусора.

Дубинки, губительные для демонов и прочей злой нечисти, были выбиты из их рук, и сами руки были отбиты. Старик провёл гостя в угол, кое-как освобождённый от мусора, придвинул к жаровне бронзовый табурет. Если бы знал, когда вы пожалуете, приготовил бы всё заранее. Гость скинул мокрую обувь и плащ, сел на предложенный табурет и с видимым удовольствием протянул над жаровней руки. Ладони у него были крупные, сильные. Мелкая дробь дождя перекатывалась по крыше. Сорванные ветром листья бились в бумагу, которой были заклеены окна.

Вдруг за стеной раздался глухой, но отчётливый стук. Гость метнул через зал быстрый взгляд в сторону закрытого циновкой проёма, ведущего в соседнее помещение, и перевёл глаза на старика.

Но на лице того не отразилось ни тени беспокойства. Привычным движением старик водил по доске скалкой, растирая спрессованный чай. Одного не предвидел, что именно вас доведётся встретить и на озеро проводить. Облик гостя в самом деле был примечателен. Прямой, высокий, с широко расправленными плечами и сильной шеей, гость обладал не только статной фигурой, но и выразительным, крепко вылепленным лицом. Особенно запоминались высокий прямой лоб, острые скулы и сильно выдвинутый подбородок. Резкость черт, словно высеченных из тёмного камня, смягчали большие глаза под густыми бровями.

А выражение глубокой сосредоточенности, отваги и благородства придавало лишённому красоты лицу суровую привлекательность. Гость сомкнул у подбородка сжатые кулаки и дважды низко поклонился. Устав и отчаявшись, я призывал смерть словно благо.

СОВМЕЩЕНИЕ ЗАПАДНОГО ГОРОСКОПА С ГОДОМ ТИГРА ПО РОЖДЕНИЮ

Но появились вы, достопочтенный отец, и не только накормили и напоили изголодавшегося мальчишку. Вы бросили в иссушённую душу семена уверенности и надежды. Вы предсказали мне битвы, высокие должности, преданную жену и сыновей, по числу стрел в колчане. Я поверил и остался жить. Многое из того, что вы говорили, сбылось.

Вы проделали лишь половину подъёма, и вершина ещё не видна. Ваш лоб с лунообразной впадиной посередине выпукл и прям, как стена, уши — крепкие, длинные. Это — признаки долгих лет жизни. Если нет благородства и чести, зрачок человека тускл. Слушая говорящего, надо всматриваться в его зрачки. Складки у глаз поднимаются кверху в знак непрерывных удач.

Если подбородок остёр или придавлен — не добиться почётного положения. Ваш подбородок, словно гора, скулы — как две скалы, западная и восточная. Восхождение будет трудным, но крутая тропа приведёт вас на самый высокий пик. Доска и скалка были отложены в сторону. Старик стоял выпрямившись, с руками прижатыми к груди, словно этим жестом пытался сдержать слишком сильное биение сердца. Последние краски схлынули с морщинистого лица. Побелевшие щёки не отличались цветом от белой, как аистово крыло, бороды.

Состояние старика передалось и. Умерли братья и сёстры, в живых остался лишь старший брат. Нам не на что было купить гробы, чтобы похоронить близких. И никто в Поднебесной не поднимется выше Господина Вселенной.

Сыном Неба и Господином Вселенной называли императора. Гость вздрогнул, хотел что-то сказать. Но в это время снова раздался глухой удар, ещё и ещё. Гость рывком сорвался с табурета, бросился мимо духов-хранителей к противоположной стене, где находился проход в соседнее помещение, откинул циновку. Зал, куда он ворвался, судя по остаткам карнизов и росписей, когда-то великолепный, в нынешнем своём запустении выглядел хуже первого.

Но не убожество некогда пышного зала, а открывшееся неожиданно зрелище заставило гостя замереть на пороге. На длинных верёвках, перекинутых через потолочные балки, раскачивались и крутились девять мешков, туго набитых песком. Посредине бегал, подпрыгивал и крутился обнажённый по пояс, загорелый и мускулистый юноша лет семнадцати. Его крепкий кулак бил сплеча то в один, то в другой мешок, придавая им новую силу вращения. Мешки налетали спереди, сзади, сбоку. Ловкость, с которой юноша увёртывался от запущенных им же самим снарядов, казалась позаимствованной у горного барса.

Вдруг юноша увидел стоявшего на пороге гостя. На мгновение он замешкался, и один из мешков, словно обрадованный возможностью отомстить за все предыдущие неудачи, с тупой яростью толкнул его в спину. Юноша упал, перекатился к стене, быстро вскочил и с поклоном пробормотал извинение.

На маленьком столике возле жаровни уже дымились плошки с рассыпчатым рисом. В чашках под крышками настаивался заваренный на травах душистый чай. Верно, удальцы из вольного люда укрывались в обители от непогоды и подвесили к балкам мешки, чтобы упражняться в силе и ловкости.

Малый увидел и также решил испытать свою силу. И хотя разговор о лице столь незначительном недостоин вашего внимания, я отвечу на ваш вопрос. Долгое время я надеялся передать Ванлу все тайны предсказания по лицу, но у него оказалось неразвитым чувство цвета.

Чтобы проверить его возможности, я не раз предлагал ему посмотреть подольше на солнце, а потом отделить в темной комнате красные бобы от чёрных. Он каждый раз ошибался, не меньше, чем три раза из десяти. Ванлу честен, вежлив и справедлив. Он умеет хранить тайны, к тому же вынослив и ловок. Может успешно перевязать рану, излечить головную боль. Должно быть, вы, достопочтенный отец, воспитали своего ученика по заветам, оставленным предками. Гость теперь был одет в просторный халат из грубой холстины, отчего казался дородней и толще.

Куртка лежала в коробе, который нёс на бамбуковом коромысле ученик предсказателя. Капли скатывались с широкополых травяных шляп и повисали на кончиках травинок, торчавших, как иглы ежа. Размокшая земля с каждым шагом становилась всё более вязкой и болотистой. Из-под ног то и дело выпархивали вспугнутые утки. Тростниковые заросли предвещали близость воды.

Перед бамбуковой рощей, куда привела едва различимая среди кочек тропинка, путников остановил дозор. Пять человек, одетых пестрей, чем актёры на подмостках, преградили дорогу.

Что за странную смесь составляло их одеяние. Шёлковые халаты и расшитые кофты явно знали лучшую участь, теперь же покрытые дырьями, из которых торчали клочки грязной ваты, вынуждены были мириться с соседством крестьянских стёганых шапок и грубых сапог на верёвочной толстой подошве. Ладонь детина держал на рукояти торчавшей вперёд кривой сабли в дорогих ножнах. Эй, Сморчок, доставь всех троих к берегу. Тот, кого назвали Сморчком, взмахом руки пригласил путников следовать за.

Вчетвером они двинулись по краю рощи, в обход болотистой топи. Вскоре в просветах между стволами открылось озеро, вернее, несметное множество лодок и кораблей. Вода была не видна. Куда ни обращался взор, всюду высились мачты. Казалось, что рощу бамбука сменил новый лес.

По палубам, как по мосту, можно было добраться до противоположного берега, не замочив ног. Вместо бурливых волн вздымались бочонки кают, сплетённых из гибкой кленовой лозы и обтянутых грубой холстиной. С ярко раскрашенных, местами облезлых, бортов не мигая смотрели огромные, выведенные кистью.

Пусть знает Повелитель воды — Дракон, что судно идёт не вслепую и способно увидеть все мели и перекаты и всякие другие ловушки, расставленные на пути. С лодок и кораблей замахали ответно. Направление уважаемому отцу известно. Сходни, переброшенные с борта на борт, и широкие палубы привели троих путников к кораблю, стоявшему на якоре посередине озера.

Это был крупный цейлонский парусник огненно-красного цвета. Высоко задранный нос и нарисованные глаза придавали ему сходство с морским чудовищем. Длинная надпись, помещенная на корме, провозглашала славу Дракону: Без покровительства Повелителя воды тем, кто плавает, не обойтись.

На корабле гостя ждали — флажки разнесли весть о его прибытии, едва он появился на берегу. Два обвешанных оружием человека, одетые так же причудливо, как их товарищи на берегу, предложили ему не мешкая отправляться в каюту. Предсказатель с учеником остались под навесом на палубе. Каюту, куда пришёл гость, нетрудно было принять за лавку, торгующую дорогим товаром.

Вещи сошлись здесь случайно и скорее свидетельствовали о богатстве хозяина, чем об его вкусе. Рядом с медными светильниками, закрученными, словно бараньи рога, высилась золотая жаровня в виде девятиглавой священной горы.

Повсюду стояли резные ларцы, эмалевые чаши, высились вазы из бронзы. Лаковых и шёлковых ширм с избытком хватило бы перегородить большой зал императорского дворца. На возвышении в кресле с высокой спинкой, уперев кулаки в колени, недвижный, как изваяние, восседал сам предводитель вольного люда, прозванный в народе Ли Головорез. Это был человек лет тридцати пяти, с сумрачным узким лицом, слегка изъеденным оспой, чёрными без блеска глазами и орлиным носом.

Одно имя Головореза обращало в бегство купеческие корабли. Плечи пиратов обхватывали шёлковые халаты с опушками из чёрного соболя или белого горностая.

Высокие головные уборы пришлись бы под стать важным дворцовым сановникам. Голову Ли Головореза венчала лохматая медвежья шапка на широком золотом обруче. Поистине жалкое зрелище представлял собой гость в промокшем холщовом халате и травяной шляпе. Недаром не предложили ему почетного гостевого места, а оставили стоять возле дверей. Но и гость не утрудил себя особо почтительным приветствием. Не отвесил земных поклонов, тем более не опустился на колени, чтобы коснуться лбом пола.

Он лишь приставил кулаки к подбородку и склонил низко голову, отчего его жалкая шляпа совсем закрыла лицо.

Он лечил моих удальцов от болезней и по собственному почину предсказывал им самую горестную судьбу. Почтенный старик хорошо знает здешние места и вызвался встретить вас, чтобы доставить к нам на корабль. Хотя долг и обязывал меня выехать к вам навстречу, но дождь заставил остаться под крышей. Прошу простить мою неучтивость. Простите, что сделаю это в вашем присутствии. Гость сбросил холщовый халат, взмахом руки сорвал с головы шляпу. Под верхней одеждой оказалась чёрная с красным, отливом кофта и пламенно-жёлтый длинный набедренник, обхватывавший бёдра и ноги, свисавший до самых ступней.

Отдельным полотнищем спускался спереди ярко-розовый шёлковый фартук. Но особое великолепие придавало наряду шитьё. Под воротом кофты, вышитый в пять разноцветных нитей, нёсся среди облаков Повелитель дождя — Дракон. Он грозно и весело скалил клыкастую пасть и играл с изрыгающим пламя шаром-жемчужиной — как гроза с шаровой молнией. Вдоль фартука кружились волнистые линии, завитки и спирали — знаки раскатов грома и блеска молний.

Сам государь-император мог бы явиться в подобном наряде на храмовый праздник. Разница заключалась лишь в том, что лапы императорского дракона оснащены пятью когтями, здесь же летел дракон рангом пониже — с лапами по четыре когтя.

И вместо высокой императорской шапки, обвешанной нитями бус, голову гостя обвивал кусок красной ткани, завязанной на висках узлами. Сказанного оказалось достаточным, чтобы прекратился смех. Имя Чжу Юаньчжана гремело по всем уездам, чуть ли не с тех самых пор, как оборванным, изголодавшимся деревенским парнем он вступил в отряды повстанцев, сделавших своим отличительным знаком красные головные платки. Крепкая хватка оказалась у новобранца.

За самый короткий срок он изучил восемнадцать приёмов владения оружием. Одинаково хорошо держал в руках боевую секиру, молот, лук, меч, боевые цепи, пику, палицу, боевой хлыст. Умел сражаться одновременно двумя мечами, без промаха метал стальной дротик. Через два месяца его назначили начальником десятки, через два года он дослужился до звания командира отряда. Об отважных набегах Чжу Юаньчжана слагались легенды. Его душевные качества — благородство и справедливость — снискали ему любовь простых воинов, а полководческая смекалка выдвинула из числа других военачальников, храбрых в бою, но плохо разбиравшихся в боевой обстановке.

Слуги поспешно вынесли из-за ширмы резное тяжёлое кресло и поставили, обратив на юг, как полагалось для почётного гостя. Чжу Юаньчжан сел, подобрался. Он знал, что беседа предстоит трудная. Никому он не смог доверить переговоров, от которых зависел прорыв кольца.

Он не стал таить истины и хитрить, хотя пираты ждали коварных ходов, чтоб уличить его и начать торговаться. Он обманул их ожидания, заговорил открыто и просто, как на военном совете. Город хотя и порт на Янцзы, но сам по себе невелик. Запасы муки и риса в хранилищах иссякают. Тем временем к Хэчжоу стягиваются императорские войска, и уже не раз делались попытки атаковать город. Штурмы мы отобьём, но длительной осады без продовольствия нам не выдержать.

На другом берегу Янцзы расположены склады и хранилища риса. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей? Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао. Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы. Оружием им служили мотыги и палки.

Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи. Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков. Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы. Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам.

Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей. Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди.

Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной. Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов.

Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри. Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков.

Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати.

Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников? Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло. Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым. Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено.

Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен. Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана.

Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу.

Синяя Смерть отлетел к стене. Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся. Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток. Всю пятую луну лили дожди. Вода поднялась выше обычного. Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега. Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме.

Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли. У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер.

С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна.

Тигры, вепри и барсы, вышитые на полотнищах, понеслись вместе с воинами. Началась одна из неукротимых атак полков Чжу Юаньчжана. Казалось, несётся лавина огня — это алели, как пламя, повязки на головах. Мечи и копья резали воздух, как молнии. Укрепления на берегу сдались без боя. Гарнизон побросал оружие и бросился наутёк.

В один миг воины сбили засовы с хранилищ и складов и вытащили наружу мешки с рисом, зерном и сушёным мясом. Но едва взвалили добычу на плечи и повернулись к реке, чтобы вернуться в Хэчжоу, как единодушный вопль вырвался из тысячи глоток! Было отчего прийти в смятение. Там, где только что стояли бесчисленные лодки и корабли, широко и свободно катила воды освобождённая от груза река. Последний парусник уходил на восток, отрезая путь к бегству. У берега безобразными змеями копошились обрубки причальных канатов.

Путь в Хэчжоу отрезан! Воины побросали мешки и бросились к берегу. Некоторые готовы были пуститься вплавь, хотя на середине Янцзы их скорее всего ждала гибель. Воины отпрянули от воды, обернулись. Командующий стоял на груде мешков, как на вершине скалы. Горделивая выправка и весь величавый облик выражали спокойствие и уверенность. Что может остановить нас теперь? У кого недостанет смелости, пусть переждёт на берегу, храбрые двинутся на приступ. Тайпин сдался, не выдержав натиска. Жители забились в дома, ожидая, что начнутся расправа и грабежи.

Но вместо этого по улицам прошли воины с барабанами, громко оповещая: На воротах, возле кумирен и храмов и в других людных местах воины расклеивали отпечатанные листы. Однако не все соглашались с подобным приказом. Тан Хэ входил в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана, однако спорил с командующим чаще. Едва вечерняя стража ударила в колотушки, как в шатёр Чжу Юаньчжана, отбивая поклоны, вошли чиновники в чёрных высоких шапках и чёрных халатах, перепоясанных разноцветными поясами.

Впереди выступал правитель города. Тяжёлая серебряная печать, подвешенная к его поясу, казалось, пригибала его к земле и заставляла кланяться особенно низко. Недаром среди чиновников ходила шутка: Правитель хлопнул в ладони. Несколько слуг втащили на коромыслах огромные коробы и тюки. Всё это собрали преданные вам жители Тайпина.

Даже бедняки принесли по связке монет. Люди с достатком тем более не поскупились. Вскоре в шатёр несмело вошёл Ванлу.

Фрагмент свитка на шёлке. Плоскую яшмовую тушечницу с круглой выемкой посередине Цибао пристроил на подвёрнутом колене, брусок чёрной туши зажал в правой руке. Он водил бруском по выемке и растирал тушь с таким усердием, какое редко удавалось подметить обитателям дома в своём любимце. Что там тушь или мягкая известь для белой краски? Цибао с радостью взялся бы растереть булыжник в мелкую пыль, лишь бы угодить господину Ни Цзаню.

Ни Цзань сидел на ковре, низко склонив бритую, как у монаха, голову в лёгкой домашней шапке. Клин шелковистой бородки упирался в ворот халата. Глаза под изломом тонких бровей неотрывно смотрели.

На столе с короткими ножками неярко белел лист плотной шероховатой бумаги. В шероховатой поверхности затаилась будущая картина. Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах. Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды.

Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу. Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий.

Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной. Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему.

При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели? Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце.

Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным. То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след. Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах.

Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины. В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой. Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец. Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и. Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни.

На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами. И тут же произошло чудо. Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор. Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть.

Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух. Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней.

Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци. Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник.

Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть. Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в. Его ждал начальник уезда. Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы.

Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны.

Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров. Одинокими высились оторванные от берега деревца.

Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю. Ваша слава облетела все южные земли. За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок? Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка. Ткань мы выберем. Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования.

Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Но если художник хочет раскрыть события постепенно, как действие в книге, тогда фигуры людей и животных, постройки, горы, озера, леса — все образы и всех действующих лиц он выстраивает вдоль длинной горизонтальной ленты, склеенной из шёлка или бумаги.

Только в книге переворачивают страницы, свиток — раскручивают по частям. Когда горизонтальный свиток обрамляют узорной тканью, то одну из коротких сторон подклеивают к цилиндрической ручке. Вертикальные свитки вывешивают на стену, хотя редко надолго. Полюбовались картиной — и пора снимать, иначе вызванное картиной душевное волнение притупится от привыкания.

Горизонтальные свитки на стену не попадают. Уложенные в свёрнутом виде в ларцы, они дожидаются своего часа. Наступят дни праздника, возвратится в дом родич или приедет далёкий друг — вот тогда откроются крышки ларцов. Инспектор фарфоровых мастерских господин Ян Ци бережно вынул из короба свиток, обвитый вокруг нефритовой ручки, и с поклоном передал своему гостю, прославленному живописцу Ни Цзаню. Ни Цзань положил картину на стол, привычным движением сжал в левой ладони ручку и, придерживая правой ладонью свободный конец, откатил свиток влево, открыв для взора первую начальную часть.

На подставке из сандалового дерева высился позеленевший от времени древний бронзовый светильник. За ним на стене висел вытянутый в длину свиток с изображением озёрных цапель, иссиня-зелёных хохольчатых уток, красногрудых пёстроголовых попугаев. В вазах из старинного фарфора стояли букеты цветов, ветки сосны и сливы. Из курильниц струились волны душистого дыма, смешиваясь с запахом мальв и гортензий, проникавшим через приоткрытую из-за жары дверь. Постройка выходила в сад с грушевыми деревьями, цветником и банановой рощицей, высаженной возле искусственной горки из диких камней.

Ничто в утончённом убранстве дома не давало повод поверить в убожество жизни хозяина. Но гость ни словом не возразил в ответ. Скорее всего он не услышал сказанного. Рыбаки вывели лодки на середину реки. Высоко на круче примостилось жилище, размером с ласточкино гнездо. Слуги внесли чайный столик с подносом холодных закусок и двумя чашками душистого чая.

Куда лежит его путь — к водопадам и горным высям, чтобы радоваться свободе? Ни Цзань повернул ручку влево, одновременно правой рукой закатал ту часть свитка, которую успел рассмотреть. Жилища и лодки скрылись. Из-за сосен, разросшихся по берегам, появились красавцы кони, помчались к реке. Лёгок и стремителен свободный их бег. Правая рука убрала увиденное. Взору открылась дорога — она вела всё вперёд, вдоль скал и реки. Идёт ли далее путник, встреченный в начале пути?

Обогнал ли он лошадей, что мчались на водопой и, должно быть, уже припали к прохладным и чистым струям? Остановился ли посмотреть, как плещутся дикие утки в тихой заводи среди камней?

Или путник остался у рыбаков, чтобы разделить их мирную и суровую жизнь? Раздольно и быстро течёт река, причудливой цепью тянутся горы, взмывают к небу и срываются в пропасть земли. В каждом новом отрезке пути поднимаются новые нагромождения. Свиток кружился, высвобождая левую часть, пока наконец не пропала дорога и не появился незаполненный белый лист, подклеенный на тот случай, если владелец свитка или кто-нибудь из его гостей захотят написать, что подумали они или почувствовали, разглядывая картину.

Должен сказать, что вы один из искуснейших каллиграфов, каких приходилось мне видеть. Почерк младшего господина обещает со временем не уступить вашему. Ваш штрих наполнен трепетом жизни и выдаёт душу возвышенную.

Иероглиф мной вырезан в подражание старинной каллиграфии. А потом, презрев ваши советы, я без пользы загубил свои ещё не развившиеся способности, оставил кисть и тушь ради шапки и пояса чиновника. Вы выполняете почётный долг, и ваше имя среди первых чиновников города. Ни Цзань протестующе поднял руку: Не разрешите ли вы вашему сыну сопроводить меня в лавки, где продаётся шёлк?

Но с вами, дорогой друг, я отпущу его без всякого страха. Оно выпало на долю ребёнка, когда душа особенно беззащитна, доверчива и ранима. Как же вам удалось вырвать сына из мерзких рук торговца детьми? Мы с женой выплакали все глаза и уже расстались с надеждой увидеть сына живым.

Вдруг крестьяне обнаружили его в лесу. Он лежал без памяти, весь в ссадинах и кровоподтёках. Крестьяне догадались заявить в ближайшую управу, а там, по счастью, оказались разосланные мною приметы. Вскоре мы смогли обнять нашего сына. В бреду твердил про своих старших братьев, но он у нас единственный сын, и, кроме него, некому было бы после моей смерти приносить на алтарь поминальные жертвы предкам.

Старшая у нас — дочь. Когда наконец жизнь победила и мальчик стал поправляться, оказалось, что он не помнил имени похитившего его торговца, не знал название местности, где он провёл три страшных месяца.

Это были два мальчика, очевидно из простонародья. Они находились у похитителя в услужении. Всех троих посадили в повозку и куда-то повезли. Потом почему-то мой сын остался. Впряжённый в повозку мул испугался и понёс, не разбирая дороги. Вот всё, что несчастный ребёнок был в состоянии вспомнить, и мы с женой перестали мучить его расспросами.

Смерть не узнала, кто скрылся под новым именем, ей пришлось отступить. Когда дневная жара пошла на убыль и листья в саду зашелестели от лёгкого ветерка, привратник распахнул резные ворота.

Ни Цзань и Цибао вышли на улицу, обогнули каменный щит-экран, поставленный перед воротами для защиты от нечисти, и пошли по низкой пешеходной дорожке в тени высаженных деревьев. Сзади, на почтительном расстоянии, двинулся Гаоэр, расторопный и бойкий юнец, приставленный для услуг к Цибао. Годами Гаоэр не намного обогнал своего господина. Путь лежал не далёкий, но и не близкий. Дом инспектора фарфоровых мастерских располагался в тихом квартале, где жили первые чиновники города.

Редкий прохожий попадался навстречу. Ещё реже тревожили мостовую коляски. Приподнятая проезжая часть была присыпана белым песком и светлела сквозь частокол тёмных стволов высаженных деревьев, наподобие снежной насыпи. Прикрыв тростниковыми веерами лица, просеменили две девушки-служанки в одинаковых розовых юбках и вышитых кофтах цвета лиловой сливы. Прошёл чиновник в длинном халате, перетянутом жёлтым поясом. У поворота прогуливался нарядно разодетый молодой человек.

Он держал за кольцо большую вызолоченную клетку, в которой прыгала и щебетала птица. Вскоре к первому щёголю присоединился второй, очевидно приятель, и также с клеткой в руках. Брать с собой на прогулку птиц вошло в обычай. Улица тянулась с севера на юг, кружа и петляя. Южные города не могли сравниться со строгими городами севера.

В Даду улицы были натянуты, словно струны, и пересекали одна другую под ровным углом. Цзицин разбит на холме. Улицам приходилось изворачиваться змеями, чтобы взобраться наверх или сползти с крутизны. Взбирались и сползали ограды, ворота, глухие стены домов. Поднимавшиеся над оградами черепичные крыши казались летящими из-за загнутых кверху краёв. Вцепившись в крышу, скалили пасти установленные на домах невиданные существа — полульвы-полусобаки.

Мир кишел злыми и безобразными духами. Их никто никогда не видел, но каждый знал, что снуют они непрестанно, норовя заскочить в дом и устроить всевозможные пакости.

Только одно и спасало, что духи умели двигаться лишь по прямой. Кривизна крыши и экран перед входом вынуждали их повернуть обратно. Но если нечисть всё же отваживалась на бесчинство и предпринимала попытку прорваться, то тут львам-собакам полагалось не оплошать.

На то и лепили их с раскрытой ощеренной пастью, для того и устанавливали на крышах — пусть хватают злых духов, стерегут от нечисти дом. Каменный мост с резными перилами, переброшенный через канал высокой дугой, чтоб могли проходить лодки, вывел на Главную улицу, бравшую начало от городских ворот.

И сразу всё изменилось. Они не прогуливались, а шли торопливо. У многих на плечах висели коромысла с поклажей. По мостовой грохотали повозки, нагруженные выше краев. Снова мост — на этот раз перил не было видно из-за лавчонок, лепившихся к перилам, как птичьи гнезда к скале.

Разносчики продавали с лотков варенные на пару пампушки, пирожки с тёртыми пряностями. Люди ели, перекликались, обменивались новостями. Ребятишки вертелись возле торговца игрушками, лезли под самые ноги. На шесте у торговца, как грозди яблок на ветке, висели цветные хлопушки, фонарики в пёстрых разводах, шумихи, мячи, воздушные змеи. Вот было бы радостью заполучить хоть самую маленькую хлопушку!

Взрослых больше привлекали чёрные палатки гадателей, разбитые сразу же за мостом. За связку монет гадатели предрекут повороты в судьбе, назначат счастливые дни для сватовства, постройки нового дома или поездки к родным. Третий день после пятого новолуния благоприятен для служебных выездов, шитья, купания и стрижки. Возгласы, крики, конское ржание. Например, в погребальных обрядах греков, как их описывает Гомер, принимают участие только друзья и родные покойного.

Такой же обычай соблюдали на похоронах в позднегреческую эпоху: В этой комедии Дионис наряжается Гераклом, чтобы отправиться в подземный мир; переодевание требуется потому, что Геракл в свое время уже спускался туда и — что самое важное — благополучно вернулся. Не прислушавшись к совету Одиссея, его спутники остались в захваченном городе пировать, а киконы между тем призвали на помощь сильных союзников и нанесли ответный удар. На первый взгляд, в этом эпизоде нет ничего загадочного или мистического.

Но стоит сравнить его с негомеровскими фрагментами эпических поэм об аргонавтах, описывающими период, который согласно Гомеру и более поздним преданиям предшествовал Троянской войне всего на одно поколение. Рассказы о приключениях Ясона в тех же краях не ограничиваются упоминанием традиционных распрей таких, например, как между Кизиком и пеласгами: Измар стоял у самого устья реки Гебр, а воды Гебра, по преданию, вынесли в море поющую голову Орфея — божественного отца поэзии, растерзанного киконскими вакханками.

Между тем Гомер, который создал величайший греческий эпос и считался потомком самого Орфея, обходит эти детали молчанием. Возможно, это связано с тем, что орфические реформы дионисийского культа начались позже. Но с такой же вероятностью ограниченная роль Диониса в поэмах Гомера может объясняться личными предубеждениями Гомера и сугубо аристократическим характером его эпосаа не подлинным статусом этого божества в гомеровскую эпоху.

Точно так же Гомер умалчивает и о весьма распространенной в тот период практике инкубации, или онейромантии поиска вещих сновидений в святилищах, оракулах и некромантейонахи о многих других аспектах греческой религии и культуры. И прежде, чем утверждать, что все они попросту возникли в более поздний период, следует задуматься о том, что Гомер ни словом не упоминает о таких архаических мотивах в поведении богов, как божественное кровосмешение, кастрация предшественников или пожирание собственных детей.

Схожим образом, Гомер старается обходить молчанием такие темы, как колдовство и гомосексуальность, хотя и то, и другое было распространено в греческом мире весьма широко. У Гомера была своя идеологическая программа, и зачастую он описывал события с той точки зрения, которую можно охарактеризовать как аристократическую и гуманистическую и которая возобладала в классическую эпоху, когда магию начали последовательно обесценивать, а временами и вовсе подавлять.

Из центральной фигуры религиозной традиции гоэт превратился в маргинального колдуна-шарлатана отнюдь не под влиянием философского рационализма. На самом деле в греческой философии немало иррационального, а некоторые персонажи, сыгравшие ключевую роль в ее развитии, были тесно связаны с теми самыми традициями, о которых идет речь в нашем исследовании.

Причины, по которым гоэты лишились прежнего статуса, следует искать в расцвете олимпийской религии, основы которой заложил Гомер, и в упадке древней родовой культуры. Примечательно, что эти процессы шли рука об руку с развитием города или, если воспользоваться греческим термином, полиса; хотя, как ни странно, именно к периоду подъема городской культуры относятся первые упоминания о гоэтии в письменных источниках.

Этот период — водораздел между исторической гоэтией и теми ее предшественниками, судить о которых мы можем лишь по косвенным данным. В городе коллективное самосознание более раннего типа рухнуло под натиском нового коллектива, состоявшего из отдельных индивидов, религиозные обряды для которых отныне совершали не родичи, а официально назначенные общегородские жрецы. Новая культура полиса вступила в резкое противоречие с традиционной культурой, сохранявшейся за его пределами и даже, отчасти, в его стенах.

Это повлекло за собой очень серьезные социальные проблемы, совладать с которыми не смог даже гений Платона. Среди прочего, та разновидность гуманистического индивидуализма, которую обеспечивал полис, оставалась, главным образом, достоянием свободных мужчин, хотя рабы при этом составляли около половины городского населения.

Проблемы и противоречия полиса в полной мере отразились и на статусе мага. Изначально гоэт был индивидуалистом и нонконформистом, выделявшимся из коллектива благодаря своим необычным способностям.

В первобытном обществе эти способности приносили пользу коллективу, и потому маг-индивидуалист был уважаемой фигурой. Но с развитием городской цивилизации — общества нового типа, состоявшего из индивидуалистов, гоэт стал превращаться из уникальной личности в маргинала. Можем ли мы утверждать, что обесценивание гоэтии началось с того, что гоэта стали воспринимать как угрозу новому порядку вещей?

Вероятно, нет, хотя от рассуждений Платона и создается такое впечатление.

Книга третья | Российский Орден Восточных Тамплиеров

В действительности насмешки Платона над магами направлены не столько на маргиналов лично, сколько на современную ему религию и политику, то есть, фактически, на сам порядок вещей. Мишенью его критики, среди прочего, были суеверия — пережитки старых традиций, шедшие вразрез с более сложной и утонченной городской культурой. Осуждая бродячих магов, Платон на самом деле метит в другие, более масштабные цели.

  • Book: Знак «фэн» на бамбуке
  • Как сделать магическое оружие? Книга магических Мечей
  • Book: Крест и посох

В частности, большое недовольство у него вызывала магическая составляющая официальной религии. В прошлом гоэт был центральной фигурой в системе религиозных отправлений, и многие мотивы, связанные с гоэтией, сохранялись в культовой практике и во времена Платона. Более того, те бродячие маги, которых он бранит, тоже были жрецами. Некоторые образованные аристократы питали к ним неприязнь, но это не мешало им оставаться частью традиционной религиозной жизни. Ввиду всего вышесказанного делать какие-либо выводы о положении гоэтов и гоэтии в обществе на основании диалогов Платона, да и всей литературы классического периода, довольно сложно.

Сочинения Платона не объясняют причин, по которым магия начала приходить в упадок, а лишь описывают их последствия. Тот культурный раскол, вследствие которого маг, в конце концов, превратился в маргинала, гораздо нагляднее представлен не у Платона, а у другого, более раннего автора, а именно у Гомера.

Перемены, повлекшие за собой резкое понижение статуса мага, — это, в первую очередь, перемены в отношении к верованиям архаической эпохи, когда магия и религия, в сущности, не отделялись друг от друга. Религия — это, в первую очередь, система отношений человека с богами, а, следовательно, нам нужно понять, как изменились представления о богах. В гомеровском эпосе богам, несомненно, отводится очень важное место, и нетрудно заметить, что во многих отношениях они утратили свои архаические черты.

В дальнейшем под влиянием гомеровских поэм которое было огромным! В результате первобытные элементы магической религии постепенно утратили смысл. Этот процесс развивался небыстро, но в числе важнейших его движущих сил оставалось влияние гомеровского эпоса. Еще сильнее от влияния Гомера пострадала другая составляющая традиционной религии.

Если боги у Гомера все еще сохраняли величие, то духи предков полностью утратили свое былое значение. Этот контраст особенно нагляден в свете того, что могучие предки фигурируют в его поэмах чуть ли не в каждой фразе — даже чаще, чем боги, упоминания о которых встречаются, фактически, на каждой странице.

Эти предки — не кто иные, как герои; при жизни они сильны, трагичны, величественны и, самое главное, человечны, но после смерти превращаются в жалкие ничтожества. А между тем и в микенской, и в классической греческой религии мертвый герой был фигурой весьма значительной. Героям поклонялись и обращались к их оракулам за советами. С некоторыми перерывами и метаморфозами культ героев сохранялся с эпохи поздней бронзы не только на протяжении всего классического периода, но и в эпоху эллинизма и Римской империи.

Разумеется, основная тема нашей книги — гоэтия, а не Гомер и не история развития античной цивилизации. Но все равно важно отдавать себе отчет, что Гомер обходит молчанием или обесценивает многие элементы греческой религии, которые в действительности не утратили былой значимости, несмотря на огромное культурообразующее влияние гомеровских поэм. Гесиод, живший почти в одно время с Гомером и близкий ему по социальному статусу, изображает героев совершенно.

Он называет их полубогами, и это высокое звание они сохранят даже столетия спустя, в сочинениях теургов. Герои-полубоги, нередко представавшие в иномирном змеином обличье, наделялись сверхчеловеческой мудростью и силой. И после смерти их могущество не угасало, а, напротив, возрастало многократно. В сущности, новая олимпийская религия Гомера заключала в себе семя собственной гибели — а заодно и гибели всех традиций, которые она постаралась ассимилировать или заместить.

Гуманизация богов повлекла за собой далеко идущие последствия и сказалась даже на самой культуре городов-государств, под влиянием которой начался этот процесс.

Книга четвертая

Но еще более ярко и непосредственно дал о себе знать упадок культа предков. Вероятно, он и стало самой главной причиной, по которой гоэты утратили высокий общественный статус, а гоэтия стала объектом насмешек и гонений.

Магическая составляющая греческой религии понесла тяжелый ущерб, а без магии религия лишилась внутренней силы, придававшей ей смысл и ценность. Прямым последствием этих перемен стали попытки некоторых философов вернуть религии смысл и даже возродить магию. Пифагор и его ученики, а затем Платон и его преемники — неоплатоники и теурги — стремились теми или иными способами восстановить целостность мировосприятия, раздираемого противоречиями классической эпохи.

Кроме того, некоторые мыслители пытались преодолеть кризис своего времени более локальными способами, ориентированными на нужды отдельных индивидов и групп.

Но для наших нынешних целей всё это не так важно: А для этого необходимо исследовать те магические практики, которые бытовали до вышеописанных перемен и еще долгое время сохранялись в изменившемся обществе. И если нам удастся собрать по осколкам образ древнего гоэта, то, возможно, получится и по-новому оценить наследие гоэтии, отраженное в более поздних магических традициях.

Оба они были знатоками некромантических обрядов в том виде, в каком те практиковались в глубокой древности. В этом контексте мы сможем заодно обсудить некромантию, как она предстает у Гомера и в источниках классического периода.

Эак Эак — необычайно древний персонаж греческой традиции: В классической мифологии он фигурирует как сын Зевса и нимфы Эгины, дочери речного бога Асопа. Он спас Афины и всю Грецию от жесточайшей засухи, которую боги послали в наказание за убийство, совершенное Пелопсом.

В классическом варианте мифа Эак поднялся на гору и вознес молитву Зевсу о прекращении засухи. Для вызывания дождя пользовались также погремушками и трещотками или танцевали, ударяя в щиты, подобно корибантам. Что касается последних, то это не только мифические опекуны новорожденного бога-громовника: Далее, Эак чудесным образом восстановил население острова Эгины, опустошенного мором: По другой версии, остров был необитаем изначально, а Эак населил его тем же чудесным способом.

Слава о честности, справедливости и набожности эгинского царя гремела по всей Греции, и после смерти он стал одним из трех судей загробного мира и привратником Аида. VI включил троих судей преисподней в число традиционных соответствий числа три. Так через посредство синкретической греко-египетской магии древний чародей Эак вошел в контекст современных церемониально-магических традиций.

Тиресий Тиресий — один из самых знаменитых прорицателей античного мира, так или иначе принявший участие чуть ли не в каждом из основных сюжетов греческой мифологии.

Подробно рассматривать его роль во всех этих событиях нет нужды, тем более что для нас особый интерес представляют некоторые другие стороны его личности. Но прежде, чем перейти к самому Тиресию, необходимо обратиться к его загадочной родословной.

О его предполагаемом отце Евере почти ничего не известно, но зато мать его — весьма интересный персонаж. Это, как и следовало ожидать, нимфа; звали ее Харикло, и ее история имеет прямое отношение к нескольким темам нашего исследования.

На первый взгляд может показаться, что нимф по имени Харикло в греческих мифах было. Однако на деле между ними слишком уж много общего, чтобы можно было с уверенностью счесть их разными персонажами.

И не исключено, что этим обстоятельством, по крайней мере отчасти, объясняется кажущаяся анонимность отца Тиресия. Хирон был бессмертным и — подобно своему сородичу Фолу, но в отличие от большинства других кентавров, диких и опасных, — дружелюбным, гостеприимным и мудрым. Он воспитал многих величайших героев, в том числе Ахиллеса и Ясона. Другая Харикло была дочерью Кихрея, в истории которого также обнаруживаются некоторые противоречия.

По одной версии, Кихрей убил змея, опустошавшего остров Саламин, и в награду получил царскую власть над этим островом. По другой — наоборот, выкормил змею, которая затем была изгнана в Элевсин и стала служительницей Деметры.

В числе священных атрибутов Элевсинских мистерий действительно была змея. В знаменитом морском сражении у острова Саламин грекам, по преданию, было явлено видение огромного змея. Впоследствии Дельфийский оракул отождествил этого змея с самим Кихреем. Таким образом, Кихрей изначально был если и не богом, то, по меньшей мере, обожествленным героем; он мог принимать обличье змея и, скорее всего, в этом облике прорицал будущее.

В мифе о Тесее Скирон предстает как чудовищный разбойник. Однако в Мегарах была известна другая версия, по которой Скирон был добрым человеком и любящем мужем Харикло. У них родился сын Теламон — наследник Кихрея, принявший участие в плавании аргонавтов. Наконец, еще одну Харикло иногда отождествляют с первой, но, скорее всего, она тождественна обеим своим тезкам. В мифах она фигурирует как любимая служанка Афины. А теперь, прежде чем вернуться, наконец, к Тиресию, задумаемся об одной детали, которая уже упоминалась выше.

О каждом из всех перечисленных персонажей известно довольно много: Однако Евер, гипотетический отец Тиресия, не встречается, по всей видимости, ни в одном из многочисленных мифов, в которых фигурирует его сын. Сам Тиресий прожил невероятно долгую жизнь: Кроме того, он, как всем известно, был слеп. О том, как он лишился зрения и как приобрел долголетие, повествуют два отдельных сюжета, к которым мы обратимся в свой черед.

А сначала рассмотрим другую историю. В Аркадии есть гора Киллена, на которой, согласно мифам, родился Гермес. В юности Тиресий поднялся на эту гору, увидел двух сплетенных змей, ударил их палкой, чтобы разделить, и внезапно превратился в женщину.

Семь лет спустя он пришел на то же место, снова увидел совокупляющихся змей, опять ударил их палкой и тем самым вернул себе мужской пол. Внимательный читатель наверняка уже заподозрил, что палка и змеи из этого предания связаны с кадуцеем Гермеса, родившегося, как было сказано, на той же горе. Со временем Тиресий взял себе жену. После того, как он снова стал мужчиной, Зевс и Гера — царь и царица Олимпа — обратились к нему с просьбой разрешить их спор.

Божественные супруги поспорили о том, кто получает больше удовольствия от любовной близости — мужчина или женщина, а Тиресий был единственным, кто мог судить об этом на личном опыте. На вопрос богов он ответил, что женщине достается девять десятых удовольствия от близости, а мужчине — лишь десятая часть. Гера, проигравшая спор, страшно разгневалась и наказала своего обидчика слепотой, но Зевс смягчил эту суровую кару, наделив Тиресия даром прорицания и всемеро увеличив ему срок жизни.

По крайней мере, именно так обстояло дело по версии Овидия и ряда других авторов. Эта сказка довольно занятна, но до подлинного мифа она не дотягивает. Аполлодор, Каллимах и некоторые другие мифографы приводят иное, более интересное объяснение слепоты, поразившей Тиресия. В этой версии местом действия выступает гора Геликон, где в древности обитали музы еще не облагороженные и не переселенные в Дельфы. Прогуливаясь по склонам горы, Тиресий случайно застал за купанием обнаженную Афину, которой прислуживала уже знакомая нам Харикло.

Крон, бывший царь богов, в свое время обрек на слепоту всякого смертного, который дерзнет без приглашения бросить взгляд на обнаженную богиню. Подчиняясь этому закону, Афина ослепила Тиресия, несмотря на все мольбы Харикло, его матери.

Но Афина — традиционная помощница героев, а Тиресий подглядел за ее купанием неумышленно. И чтобы загладить свою вину перед ним и его матерью, богиня сделала Тиресия прорицателем и подарила ему посох, с которым тот мог ходить так же уверенно, как зрячий. Кстати говоря, Крон был отцом пятерых или даже семерых из двенадцати олимпийцев, рожденных, по большей части, критской богиней Реей.

Кроме того, сыном Крона и Реи был Аид, формально не входящий в число олимпийцев, но разделяющий власть над миром с Зевсом и Посейдоном. И, наконец, во Фракии Крон соблазнил нимфу Филиру, приняв обличье жеребца, и от их союза родился кентавр Хирон. Итак, Тиресия воспитали Хирон и Харикло, взрастившие многих героев. Его матерью определенно была Харикло, а отцом — по всей вероятности, Хирон. Не исключено, что упоминавшийся выше Скирон — это одно из прозваний, под которыми тот же Хирон был известен среди смертных.

Так или иначе, о лучшей родословной нечего было и мечтать. Кроме того, следует иметь в виду, что Хирон не только обучал юных героев искусству обращения с копьем и прочим оружием. Он еще умел играть на кифаре и был искусным охотником и врачевателем. Более того, он был знатоком этики, что сближает его с пифагорейской традицией. И, наконец, его познания в медицине тоже заслуживают внимания: Возможно, это означает, что в какой-то период он почитался как божественный покровитель инициатических испытаний.

Говоря о Тиресии, мы намеренно заострили внимание на менее известных деталях связанных с ним мифов. Разбирать здесь его пророчества и те функции, которые он выполнял во многих мифологических сюжетах, нет нужды. Осталось упомянуть лишь одну важную деталь — самую интересную. После смерти Тиресий сохранил и дар прорицания и свой чудесный посох, который, как и посох Гермеса, был золотым.

В описании Гомера другие тени усопших беспамятны и оживают лишь ненадолго, испив жертвенной крови; однако дух Тиресия не теряет ни памяти, ни способности к прорицанию. Заклиная духов в преддверии Аида, Одиссей стремился, прежде всего, побеседовать с Тиресием. Именно поэтому он держал над жертвенной кровью меч, отгоняя от нее прочих духов, — до тех пор, пока Тиресий не пришел и не дал ответы на его вопросы.

Вне сомнения, это самое древнее и самое авторитетное описание некромантических процедур во всей античной литературе. Многие черты сближают его с другими известными рассказами о некромантических ритуала, хотя отраженные в нем представления о тенях умерших весьма своеобразны. Несмотря на то, что Гомер сильно преуменьшает возможности духов и не упоминает в их числе ни одного мага, в его описании, безусловно, содержатся элементы аутентичных практик.

Из гомеровского текста можно без особого труда вывести всю схему некромантического ритуала, и в ней обнаруживаются явственные признаки сходства с процедурами, описанными в гримуарах. Это может объясняться как пережитками древней традиции, так и непосредственным влиянием Гомера, — а, скорее всего, и тем и другим.