Мой старинный знакомый миша чуркин

Советские песни Великой Отечественной войны

мой старинный знакомый миша чуркин

Знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось. Смерть не страшна .. Знакомый дом, зеленый сад. И нежный Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет . Старинный вальс «Осенний сон» Стихи А. ЧУРКИНА. Это был мой новый знакомый Сергей Чудаков. .. высоким потолком, со старинной винтовой лестницей, с гнутыми Мне вчера позвонил Миша Еремин – говорит, Марина, жена Ёсика, тоже ушла от него!. через моего знакомого пресс-атташе посольства ФРГ Альфреда Рейнельта. Мои первые школьные годы совпали с годами первого советского (то есть русский) секретарь ЦК КП Грузии Альберт Чуркин, а также жены обоих на стенах -- старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат.

Песни пронизывают всю человеческую жизнь. А сегодняшнюю концерт-беседу я посвятил одной особой группе лирических песен. Это песни неспешные, всегда приятно мелодичные, протяжные, размеренные, широкие и распевные, иногда немножко грустные и всегда проникновенно личные. Это песни, для которых не нужно большого голоса хотя это и не повредит: Их превосходно исполняют самые профессиональные коллективы и солисты.

И могу дать послушать исполнение Кобзона, очень и очень похвальное. Возвращаясь к нашей сегодняшней группе песен, я выше заметил, что их хорошо петь в тёплой компании — теплой от дружбы или от костра, или от душевного родства, или от застолья.

нЙИБЙМ чПУМЕОУЛЙК. оПНЕОЛМБФХТБ (ЗМБЧЩ 1,,9)

Этот тип песен люди называют задушевными, и все понимают, что за этим словом стоит. Во многих этих песнях присутствуют элементы сельского пейзажа: К сожалению, утвердить моё предложение насчет сельских романсов может только Государственная Дума РФ, у них заседает член Думы эксперт по песням Иосиф Кобзон: С большинством этих песен вы, скорее всего, знакомы, но часть из них вы, возможно, давно не слышали, и я на короткое время перенесу вас в те времена, когда вы их слушали и очень вероятно любили, может быть иногда пели в приятной кампании, а то и в одиночку.

И вот идея созрела. Как всегда, по ходу прослушивания записей, я кратко расскажу о создателях и исполнителях, кроме тех случаев, когда сведений о них найти не удалось.

Исполнителями будут и солисты, и небольшие вокальные группы и хоры. Сегодня первую из этих песен исполняет хор. Композитор Григорий Пономаренко — очень талантливый и очень плодотворный. С шести лет играл на баяне на всех поселковых праздниках. Руководил Волжским русским хором.

Написал много широко известных и популярных песен, в том числе большое количество красивых песен на стихи С. Писал музыку к фильмам и спектаклям. Сегодня у нас будет несколько песен с его музыкой. Автор слов нашей первой песни — хороших слов хорошей песни — Владимир Алферов.

То ли он кроме слов этой песни больше ничего не написал, то ли ещё по какой-то причине, но абсолютно никаких сведений я о нём не нашел. А исполнит песню Волжский народный хор. Вы заметите высокую профессиональность хора.

А название вы и без меня знаете. Ивушка Зорька золотая светит над рекой, Ивушка родная, сердце успокой. Ивушка зелёная, над рекой склонённая, Ты скажи, скажи не тая, где любовь. Были с милым встречи у твоих ветвей, Пел нам каждый вечер песни соловей, Ивушка зелёная, над рекой склонённая, Ты скажи, скажи не тая, где любовь. Но ушёл любимый, не вернётся вновь, С песней соловьиной кончилась любовь.

У автора слов был еще один куплет: А я каждый вечер Все чего-то жду. И туда, на речку, К ивушке хожу. Но исполнители его не поют, чтобы не усилить печальное содержание, и подчеркнуть только лирику.

мой старинный знакомый миша чуркин

Ну, конечно, же по содержанию несомненно романс. Отношение к нему, как к человеку, у разных людей разное, а иногда даже у одного и того же человека, как например у меня, противоречивое. Вот гениальный поэт-сказитель Коля Тряпкин. Вот пьет коньяк мудрый поэт Давид Самойлов. Вот очаровательный совсем юный поэт-почтальон Леша Заурих. Вот любимец старых дев и молодых коммунистов уже знаменитый Женя Евтушенко в сверхмодном, переливающемся как змеиная кожа, французском костюме.

Вот гениальная, как всеми считалось, и весьма эротичная поэтесса Беллочка Ахмадулина, волшебно пьянеющая с первой же рюмки. Вот эксцентричный, талантливейший, - но вполне лояльный к режиму поэт Андрюша Вознесенский, с вечным платочком вокруг шеи.

Вот и лобастый, только что вышедший из тюрьмы, прозаик Володя Максимов. А вот - тишайший эстет-философ Юра Борев, пронзающий взором подвыпивших окололитературных дам. Вот нежнейший поэт-великан Олег Дмитриев, воспевающий старую Москву, пьет пиво с поэтом-фарцовщиком Славой Молодяковым, одевающий писателей в иностранные шмотки.

А вот красавец и талант, самобытнейший Толя Передреев, Есенин нашего поколения, так рано погибший. И много еще удивительных личностей сидело в тесном буфете — и все они обожали Серёжу, подбегали, хлопали по плечу, обнимали Всем было хорошо в этот вечер в верхнем буфете! Очарованный и взволнованный, я заказал бутылку водки с закуской. Быстро налил себе и Сержу — но он к моему негодованию отказался наотрез. Я пью один, и иду искать туалет. А когда возвращаюсь, Сержа за столом уже.

Я иду по коридору и попадаю наконец в тот самый Дубовый зал, знаменитый Дубовый зал, писательский ресторан, - в сказочный двухэтажный Дубовый зал с невероятно высоким потолком, со старинной винтовой лестницей, с гнутыми резными балкончиками, высокими узкими сине-красно-зелеными витражами в высоких окнах, с невероятной красоты огромной люстрой, уютнейшими столиками с лампами в зеленых абажурах по стенам.

Потом убили Лермонтова и кончился русский романтизм - потом - глухая солдатчина и немота — Разрешались только ноты! Потом — эпоха обозлённых разночинцев. А дальше все известно. Сюда с самого утра собирались все изгои и выродки, удачники и неудачники, богатые валютчики и нищие поэты, художники и шпионы - звезды искусства всех мастей, валютные проститутки, - их, кстати, было в Москве еще совсем немного, и они все были очаровательны! Мы с Сержем влетели сюда, когда в кафе уже шел дым коромыслом.

За столиком у первого окна молодые валютчики угощали Леонида Утесова шампанским и блинами с икрой. Как раз в эту минуту Юрий Карлыч мощным баритоном смешно пародировал стиль романов сидящего через столик от него автора знаменитых тогда исторических книг Льва Никулина. Никулин, который мирно попивал себе кофе с приличными пожилыми дамами, тяжко вздыхал, и, перегнувшись к Олеше, шептал: Вот, Юра, держи — больше не могу, ей-Богу! Юрий Карлыч, брезгливо поморщившись, взял ее за уголок, долго рассматривал на свет, потом небрежно бросил на свой столик, при этом командуя очаровательной метрдотельше Мусе, его любовнице: Мест в зале уже не было, и Муся посадила нас за маленький служебный столик у входа на кухню.

Совсем рядом с нами сидела популярнейшая тогда эстрадная певица Майя Кристалинская. Это был Виктор Ракитин, настоящий бандит и настоящий убийца, отсидевший в тюрьме много лет.

Кристалинская смотрела на него покорно обожающим взглядом. Об этом романе все говорят шепотом, со страхом, оглядываясь.

Сергей Чудаков поэт и сутенер

За соседним столиком известный художник Игин подливал коньячку в рюмку миниатюрному худенькому еврейчику с длинным носом, знаменитому советскому поэту Михаилу Аркадьевичу Светлову, который за три дня до смерти написал пронзительные строчки: Мы садимся за столик, Сережа рассказывает Игину и Светлову что-то смешное, Светлов молча слушает, полузакрыв глаза, я заказываю коньяк, и мы пьем его с Михаилом Аркадьевичем, пьем, и еще пьем, и еще пьем.

Сколько же этого коньяку мы с ним потом еще выпьем!. Тут оттепельная жизнь кипит еще мощней. Безумные идеи, смелые выкрики витают в воздухе. Мы с Сержем бродим по ресторану, Сержа везде знают, целуют, угощают, обсуждают с ним дела.

Через час, выйдя во дворик, присутствуем при знаменитом разговоре Аксенова и Евтушенко. Они, в своих модных расстегнутых плащах, то ли обнимаются, то ли дерутся, и громко делят будущие портфели. Потом они обнимаются, хохочут, чуть не дерутся. Толпа молча, завистливо наблюдает эту сцену, эту битву новых корифеев, титанов комсомольской оттепельной эпохи. Наконец оба титана прыгают в такси, каждый в свое, и исчезают. А мы с Сержем отправляемся вверх по бульвару, на Пушку, на Пушкинскую площадь, в очередное легендарное стойбище артистической богемы — ресторан ВТО Всесоюзное Театральное Общество.

Попасть в этот ресторан без пропуска почти невозможно. У входа стоят швейцары Дима и Володя. Они практически непроходимы, решить дело может только красненькая, - и то не.

К счастью, у меня, благодаря сценарным успехам, они тогда водились. И вот мы с Сержем уже внутри. Он пьет обычную водку — но как красиво, как величаво — и читает Маяковского — но как! Вокруг него всегда юные актрисы и актеры. А ресторан уже заполняется актерами, которые только что отыграли спектакль и жаждут, жаждут!

Шум и веселье нарастают, звенят бокалы, кто-то поет, кто-то декламирует, кто-то обнимается, официантки носятся, как угорелые… Но время летит, и вот уже Бэллочку Ахмадулину, конечно!

Наконец шум стихает, зал пустеет, усталые официантки зевают. Молодой художник-реставратор и, естественно, торговец иконами! А Серж — не пьет, не пьет категорически, и не курит — и все ему завидуют! В тумане исчезает последний троллейбус. Там за столиками сидят и молодые киношники, и мой отец. Ему 70 лет, и он только что обыграл какого-то молодого пижона в бильярд. Я с кем-то ссорюсь, потом мирюсь, потом влюбляюсь в какую-то девицу, снова пью, потом сажусь на диван к Сержу, уговариваю его выпить, но это не получается.

В пять утра мы покидаем валютный бар с пачкой иностранных сигарет, купленных у швейцара, и выходим на широкий Кутузовский проспект. Этих салфеток, исписанных рукой Сержа, магазинных чеков и квитанций у меня скопилась потом целая куча, но - все как всегда куда-то исчезало, выметалось, выгребалось, значения им не придавалось.

Раньше я помнил много этой поэтической требухи, а сейчас немногие, например: Шли конвойцы вчетвером, А в такси мосье Харон ставил ноль на счетчике. Люди у метро Охотный Ряд Не по-русски вроде говорят проживая на Куусинена, лошади едят овес и сено. Шатаясь, я целую Сержа, как-то добираюсь до своей квартиры, мама, грустно вздыхая, помогает мне раздеться — и я падаю в постель, и все уплывает куда-то, угасающее сознание стыдит меня: Благодаря Пасхе я хорошо запомнил дату!

Это было го апреля года. И снова пьем этот кофе — но теперь его вкус уже привычней, а наслаждение общением — еще острей! Вспоминаем вчерашний день, хохочем, ужасаемся — так жить нельзя! А потом мы расстаемся. Я бегу в церковь, чтобы узнать, можно ли будет вечером пройти на службу — или комсомольский патруль снова будет нас выталкивать. И обернувшись на бегу, кричит мне: Я, не желая злить соседей, хотя они у меня были не таки злые как у Сержа, в одних трусах выпрыгнул в коридор и схватил трубку.

Ну а вообще он был хороший парень. Сильно шепелявя, он крикнул в трубку: Я замер у телефона. Интернета тогда ещё не было, мобильных телефонов тоже, в газетах о смерти Пастернака было 2 строчки петитом. Но го апреля недобитые интеллигенты всех мастей и возрастов мчались с киевского вокзала на электричках в Переделкино чтобы попасть на похороны Пастернака. Возле свежевырытой могилы толпились журналисты и фоторепортеры.

И потому даже самые страстные и трагические надгробные речи договаривались до конца — спасибо о т т е п е л и! Серж, наверное, в своих Гаграх ничего не знал, подумал.

После похорон мы, куча молодых поэтов и диссидентов, поехали на Большую Бронную в тот дом, где когда-то снимали квартиру Есенин с Мариенгофом, и где им грела постели молодая пухлая машинистка… - к чудной смешной поэтессе, у которой в двух крошечных комнатках на 6-ом этаже переночевала вся московская поэтическая и диссидентская богема — иногда, по очереди, а иногда и все вместе!

Как известно, самым искренним из застольных воодушевлений является скорбь по поводу ушедших друзей. О, Боже, какие на этой тризне произносились тосты! Какие лились искренние слёзы лились! Какой пафос царил за столом! И, говорят, что она открыла нового, совсем юного гениального стихотворца! Понимаете — Пастернак умер — родился Бродский!

мой старинный знакомый миша чуркин

Я помню, подружка говорила, что они ездили отмечать день рождения на Финский залив именно го мая. Это ведь… это же Сережа Чудаков родился го мая! Умер Пастернак — родился Чудаков! Мы все, открыв рот, замолчали. Помолчали и снова загалдели, завопили, потянулись к бутылкам и рюмкам. И тут — вдруг! Эту бутыль он со страшной скоростью поставил в центр стола, ничего не опрокинув - и мгновенно пожав всем дотянувшимся руки, присел на мигом уступленный ему стул, - но тут же встал и мгновенно начал спич: А роль эту пришлось доигрывать другим - Осипу и Марине!

Мы все, онемев, открыли рты — и мгновенно потянулись к рюмкам. Ленина он воспел лишь разочек, причём весьма отстранённо! Со Сталиным говорил два раза - не унизившись! А теперь… нынче, в данный момент что? Этой зимой он выиграл главный в Питере конкурс поэтов! Он пробился-таки к столу - сам налил себе полный стакан водки, и торжественно произнес. Давайте помянем Великого русского поэта Бориса Пастернака! А теперь, господа, хочу сообщить вам, преприятное известие: На похороны он не приехал потому, что его ищет милиция!

И как потом, сбегав по разным местам — тогда это было трудно! Но это случилось еще не. А пока мы с Сержем бегали по мастерским художников, смотрели фильмы и спектакли. Поэт, драматург, теоретик литературы, критик, борец, чемпион. Полу немец, полу еврей. Увязая по колено в снегу, уже в темноте мы прошли через весь писательский поселок, взобрались на ступеньки и с трепетом постучали в дверь крохотной дачки. Отряхивая снег, мы ввалились в теплую избу.

Это и был легендарный В. Она одна из трех знаменитых сетсер Суок. Сначала она была женой Эдика Багрицкого, потом женой Юрочки, а теперь наконец-то стала моей женой. Он улыбнулся и поцеловал жену, она поцеловала его, и раздала нам рюмки.

Мы пили — причем семидесятилетний Шкловский не отставал от нас ни на рюмку; пили и пели какую-то студенческую дореволюционную песню, В.

мой старинный знакомый миша чуркин

Мы пили еще и еще, раскраснелись, расшумелись, читали стихи, несли ахинею; В. Мы заткнулись абсолютно, наши уши тянулись вверх, к потолку, Сима улыбаясь, подкладывала закусок, а В. Мы слушали радио, чокаясь, обнимая великого старика, целовались… Выползли мы от В.

Она была забита битком, но нам из сострадания уступили место. Они тихо переговаривались друг с другом, некоторые спали на плече у товарища; несколько девочек ухитрялись читать учебники. Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя. Они несли, как господа. Я посмотрел на него с укором.

Пастернак безумно любил Россию и русский народ! Электричка гремела, мчалась, мы отчаянно ругались, потом мирились, потом вышли на Филях, потом Мы сидели в громыхающей ледяной электричке, ругались, мирились, потом шли по Кутузовскому проспекту.

Над нами крутилась снежная буря, снег неистово сыпал в шапки, носы, воротники. Теперь вот забавно сравнить двух героев нашей книги, двух великих поэтов Чудакова и Бродского во всяком случае, Бродский именно так называл Чудакова. Оба они были людьми весенними, майскими — как Пушкин! Еврей Бродский, родившийся в центре столичного Петербурга-Ленинграда, в знаменитом доме, где жили Мережковский, и Гиппиус, сын успешного советского фотографа, хоть и выучил к ти годам английский как русский, но школу не закончил, а поступил совсем даже наоборот - уже в восьмом классе расстался с ней, просто бросил ее к чертовой матери, — даже не забрав документов!

В итоге, провинциальный плебей Чудаков черной работы избежал, а урожденный интеллигент Бродский предавался ей как бы с упоением.

Да, меридианы, скажем так, были у них совсем разные, но вот параллели… Проблемы с милицией и КГБ у Чудакова начались в ом, когда ему исполнилось двадцать.

А у Бродского — на полгода раньше. Его стихами восхищалась даже признанная супер-звезда новой советской поэзии, Белла Ахмадулина, - татарка, как и Ахматова. Бродский же проснулся знаменитым после скандальной победы над всеми маститыми петербургскими поэтами на единственном открытом поэтическом конкурсе, в ДК имени Горького, Естественно, за победу на конкурсе Иосифа Бродского, или попросту Ёсика, наградили: Чудакову же никто не запрещал его стихи — у него не было такого знакомого покровителя, как Ахматова, которая везде цитировала его стихи.

Чудаковаже, как поэта, знала в Москве только Молодежь, и то — очень особенная. Но поскольку Серж был невероятно общительный и обаятельный, друзей у него было в самых разных сферах пол Москвы, и в Милицию его еще не забирали ни разу. Но молодая литературная общественность уже жаждала поэтической корриды, - то есть встречи Бродского и Чудакова.

И вот наконец наступил день, когда их судьбы пересеклись. Всё-таки я был не из их круга битников, диссидентов, борцов против строя! Но на Алика сердиться было. При этом он был самым отважным и решительным диссидентом, борющимся за свержение коммунистического строя! Поразительна его история — история преображения Алика Чижова в Алика Гинзбурга. Отец Алика, замечательный русский архитектор А. Чижов был осужден,— как враг народа, то есть неизвестно за что, и быстро погиб в северном лагере.

Медведев: Смерть Чуркина – это утрата для России

После его смерти мама Алика, добрейшая русская женщина, вторично вышла замуж за переводчика по фамилии Гинзбург. И когда Алику подошло время получать паспорт, случилась невероятная для тех времен история. Алик, имея двух русских родителей, потребовал в ЗАГСе записать его по национальности отчима — евреем — в знак протеста против разгоревшегося в это время в СССР антисемитизма!

И тогда тихий и хрупкий на вид летний Алик, придя домой, попросил свою маму, чтобы она переделала свою метрическую запись в графе национальность на еврейку. И Любовь Ильинична, чистокровная русская, пошла в милицию, уговаривала, плакала, лукавила даже, - и в один прекрасный момент они вдруг стали евреями.

Так был устроен характер Алика с самого детства. Он никогда не боялся помочь никому! В небольшой квартирке самого отважного советского диссидента было на редкость спокойно, добродушно и весело.

У тогдашних диссидентов и диссиденток были чудесные открытые лица, хамство и мат исключались. Все пили пиво из прекрасных тяжелых советских кружек, разговаривали без всякого лишнего суръеза или угрюмства, просто и приветливо, лихость и пафос здесь считались дурным тоном. Но громкого и экспрессивного Сержа любили. Все ждали Бродского и в воздухе носилось некое томление, напряг. Я не выдержал, спросил у Алика - Бродский будет? Сейчас он у Лемпорта, и скоро выезжает к. Все мы были уверены, что Чудаков и Бродский устроят некий турнир поэзии.

Пива было много, закуски домашние, остренькие, веселые, мне попалась интересная соседка, завязалась беседа, соседке я понравился, мы увлеклись… Короче, когда соседка вдруг исчезла, я поднял голову и увидел, что людей стало как-то мало, нашел Алика и спросил — Так где же ваш гений?

Потом выяснилось, что два этих уникальных персонажа всю ночь гуляли по Москве. Бродский вспоминал, что Серж прочел ему множество стихов, некоторые из которых он запомнил наизусть… - с одного раза.

Больше они не виделись.

Газета «Саров» - Эксклюзив для «Сарова» - Михаил Рожков:

Удивительно и чудесно, конечно, как много главного Бродский понял о Чудакове сразу — как он, например, любит трамвайные звонки, асфодели — и как много он узнал потом совсем другого о Чудакове — и преобразил все это в пророческий стих. Но тогда этот тайный уход Сержа с Бродским меня возмутил. И когда Серж появился, я встретил его очень мрачно, а Серж сказал как ни в чем не бывало: Как ни странно, Серж молчал тоже - это было уже из области фантастики! Конечно, это молчание длилось не больше трех минут — и это были одни из самых удивительных трёх минут в моей жизни — столько летело ко мне от Сержа незримых волн!

Наконец он выдохнул, улыбнулся, повернулся ко мне и защебетал. Он живет в одной реальности — реальности культуры! А вот скрипач, в глазах его тоска И несколько монет.

А рядом с ним вышагивает Плач, Плач комнаты и улицы в пальто, Блестящих проносящихся авто. Извини… - И ты говоришь, что циник — это я! И мы, посмотрев друг на друга, вдруг вмиг обнялись, хлопая друг друга по плечам. А в смысле поэтики, он ушёл и от ямба и от верлибра, и от хорея… - обратился к анапесту и дактилю — я тоже, между прочим!

И Дер прочел мне строго научную лекцию о стиле Бродского, его размерах, ритмах, способах аллитерации. Я не понял ни слова. Ахматова - его зонтик, прикрывает от КГБ! Но, думаю, Ёсик знает ей цену! Знает, как она написала про Сталина - "Где Сталин, там свобода! Но Серж злиться - не видел его .